Даже родители (к счастью, не мои — сэкономили мне на психологе), бабушки и дедушки — все старшие в иерархии родственники, пока растят младших, часто говорят: «Мы сейчас страдаем, чтобы наши дети жили лучше». А потом ребёнок вырастает и обнаруживает, что это ловушка: теперь ему надо себя ущемлять, чтобы его дети жили лучше — какой-то замкнутый круг. Хотя можно растить детей в лучших условиях и не приносить себя в жертву, но без этого словно не считается.
Страдание — будто некая несущая конструкция, часть национальной идеи, крепко укоренившаяся в разных сферах жизни, например в культуре. Не на пустом месте возник анекдот: «Русская литература состоит из страданий. Страдает или персонаж, или автор, или читатель. А если все трое, то это шедевр русской литературы».
Почему мы страдаем гораздо лучше, чем радуемся
Причины могут быть общими для всех и индивидуальными. Вот лишь некоторые из них.
Так исторически сложилось
И это не метафора. За утверждением «Россия для грустных» исторические, культурные и религиозные предпосылки. Для начала Владимир Креститель выбрал для Руси христианство, в котором идея страдания одна из центральных. Только родившись, человек уже виноват, так как наследует за Адамом и Евой первородный грех. Страдание воспринимается как испытание, посланное богом для укрепления веры.
Всё это накладывается на череду внешних и внутренних проблем вроде монгольского ига, опричнины, всевозможных войн. Если человек жил долго, на его век определённо выпадали разного рода испытания. А после распада СССР в 1991 году страдание стало не только отражением социальных трудностей, но и консолидации общества. Когда советская идентичность распалась вслед за страной, образ страдающего народа помогал сохранять чувство национального единства, апеллируя к историческим корням.